От первого лица. Хранительница памяти Алевтина Беребнева

Алевтина Владимировна Беребнева нечасто выходит из своего дома. Девятый десяток лет на этом свете – шутка ли дело!.. Но раз в год, в канун Дня Победы она непременно предпринимает вместе с друзьями и родными дальнее путешествие – сродни паломничеству к Святым местам. 

Маленький автобус долго кружит по подмосковным дорогам – до соседней Тульской области, где у села Холмец стоит высокий монумент воинам 158 Лиозненско-Витебской дважды Краснознаменной ордена Суворова стрелковой дивизии. Каменный солдат скорбно склонил голову над братской могилой. Сотни таких памятников стоит по России. Но этот особенно дорог Алевтине Владимировне.

— В составе стрелкового подразделения этой дивизии сражался мой отец Владимир Беребнев. Правда, в войну она поначалу по-другому называлась: Пятая Московская... Моему отцу в сорок первом больше сорока лет было, по призыву его не брали. И он пошел в Московское ополчение – добровольцем. Так и написал в письме: «Я – коммунист, значит, так или иначе пойду воевать»... Вообще, он удивительной судьбы человек. Я вот, по документам, ношу его фамилию, а ведь она нам, фактически, не родная... На заре двадцатого века простой крестьянин Беребнев взял из приюта мальчонку-подкидыша – своих детей ему Бог не дал. В семье уже росло несколько приемных ребят, и все были как родные. Маленький Володя рос, как все крестьянские ребятишки, в труде, подчас и в бедности. Но однажды у подворья Беребневых остановилась дорогая повозка. Из нее вышла дама и спросила, не здесь ли воспитывается мальчик Володя. Оказывается, настоящая мать моего отца разыскивала его... Но папа уже был настоящим крестьянским сыном, и не признал мамы-«барыньки». Приласкав, она случайно оцарапала мальчику щеку кольцом. А уезжая, дала семье денег. Только это от нее и запомнилось. В нашей семье говорили, что вроде бы, по национальности эта дама была полькой, но за точность информации никто не ручался.

— Повзрослев, Володя не пытался ее отыскать? 
— Хотел было. Да времена поменялись! Так получилось, что мы хоть и с неясными корнями, а все же старожилы Подмосковья. Отец выучился, женился, работал на заводе имени Ухтомского в Люберцах. Потом как член компартии участвовал в коллективизации. У меня хранятся его письма тридцатых годов из дальнего села... А перед самой войной меня, школьницу, отправили из Подмосковья к родственникам в Ленинград. Тут и застало меня известие о войне.

— Домой поехать не пробовали?
— Нет. Мне двенадцать лет было, и я думала, что по осени в Ленинграде в школу пойду, в пятый класс. А тут – война! Маму из дома эвакуировали вместе с московской фабрикой, где она работала. Отец на фронт пошел... А потом в Ленинграде начался блокадный голод. Меня спасла «бытовая команда», когда я с голодухи уже не ходила: ноги обморожены, сама опухшая... 

— А что такое «бытовая команда»?
— Ходили по мрачным, холодным домам в Ленинграде добровольцы из отрядов гражданской обороны, новобранцы да милиция. Глядели: кто тут живой, а кто уже нет. Шевелишься еще – красную тряпочку привяжут, как знак – здесь человек живой. Его – в госпиталь, или, скажем, в детский дом. А покойникам – черную тряпочку. Им-то одна дорога была – на Пискаревское кладбище. Меня чуть живую нашли, покормили, стали лечить и назначили в эвакуацию. Вывезли по ледовой «Дороге жизни» из умирающего города вместе с другими детьми. Многие из нас были не то что на грани – далеко за гранью дистрофии, умирали и в дороге, и после нее, уже в славном городе Ульяновске. Вы ведь жили в Ленинграде, помните девочку с портрета из музея блокады, Таню Савичеву? Соседка это моя. Она тоже была эвакуирована в Ульяновск, как и я. Только я вот, стараниями врачей, выкарабкалась из дистрофии, а Таня промучилась месяца два, да и умерла...

— Когда после госпиталя вы попали в Ульяновский детский дом, вы получали известия с фронта – от отца?
— У меня сохранилось одно письмо. Он не в Ульяновск, в Ленинград мне писал. Вот оно, последнее, датированное четвертым августа 1941года. «Здравствуй, Аля! Не скучай, занимайся физкультурой, бери в библиотеке книги, читай. Слушайся тетю Зину, уважай ее и культурно веди себя среди ребятишек»... Так вышло, что письмо это стало последним напутствием отца для меня. А маме потом прислали это:

На мою руку ложится еще один документ. «Официальное извещение о гибели бойца Красной армии». По-народному горько и просто: похоронка. «Беребневой Клавдии Алексеевне. Ваш муж, рядовой Беребнев Владимир Иванович, геройски погиб в бою 26 февраля 1942 года у деревни Жиганово, Малого Тудского района Калининской области».

— Много их там, ополченцев, в тверской земле лежит. Тяжким был тот последний для них бой, - говорит Алевтина Владимировна, - Но все это мы уже после войны узнали, когда я начала искать могилу своего отца... В Ульяновске я не задержалась. Решила, понимаете ли, до дома добраться. Кстати, пока путешествовала по городу, нашла дом, где в детстве Ленин жил. Ульяновск, Симбирск по-старому, это же родина Ильича! Дом был, как дом, даже неказистый какой-то. Из этого дома к нам, ребятишкам, вышел какой-то пожилой хромой мужик с костылем. Мы думали – просто сторож, а это оказался брат Владимира Ильича, Дмитрий. Он так и жил в старом доме семьи Ульяновых безвыездно, болел, с ногами у него плохо было... Про меня тогда в детском доме сказали: если уж дом дедушки Ленина эта девчонка сама нашла, то и до родного дома доберется...

— И добрались?
— Да. Только дом был пуст: мама в эвакуации, папа на фронте... Работать я пошла в сорок четвертом году. Чтобы хлеба побольше было, поменяла «детскую» карточку на «трудовую». Тогда так считалось: кто работает, тот и должен лучше питаться. На рабочую карточку было чуть легче прожить, чем на иждивенческую. Но тяжко было всем, на самом деле. Одно душу грело: немцев гонят, скоро конец войне!

После войны началась настоящая жизнь. Учеба в историко-архивном институте, работа в целом ряде крупных и интересных московских библиотек, счастливое замужество.

— Но печать войны оказалась оттиснута на моих делах навечно, - грустно опускает глаза Алевтина Владимировна. – Замужем я была недолго, скоро овдовела. Ранняя смерть любимого супруга – тоже «на совести» проклятой годины, как и то, что не было у нас детей. Выжить-то мы выжили. А вот здоровья ни у меня, ни у мужа не осталось. Одинокой я быть не захотела, а второй раз замуж идти – так ведь настоящая любовь один раз человеку дается... Вот и стала хранительницей военной памяти. Через одну одиннадцатилетнюю школьницу из отряда следопытов разыскала могилу отца. Сплотила вокруг себя других родичей павших в боях ополченцев...

Общественная организация родственников павших бойцов Московского ополчения и 158 Лиозненско-Витебской дважды Краснознаменной ордена Суворова стрелковой дивизии «Подвиг» каждый год совершает паломничество по местам боевой славы, воссоздает картину воинского пути ополченцев, разыскивает героев, пропавших без вести. Организацией проделана огромная работа по увековечиванию памяти военных лет.

— Когда мы только начинали работать, в составе нашей дружной команды было человек 300. – Говорит Алевтина Владимировна, - сейчас осталось всего-то пятьдесят с небольшим. Мы, хранители памяти, тоже уже люди в возрасте. Одна за одной уходят в мир иной вдовы и дочери ополченцев. Слава Богу, что сегодня нам помогают школьники-следопыты. Значит, не прервется нить памяти народной!