Дед моего мужа, Иван Николаевич Похиленко, родился 31 мая 1909 года. В 1941 ушёл на фронт. Воевал на 2м Белорусском под Гомелем, был командиром орудия в артиллерийском полку. В 1942 году попал в окружение, был тяжело ранен, попал в плен и был угнан в Германию. В феврале 1945 был освобождён и снова на фронт. Брал Берлин. Был награждён боевым орденом Красной звезды, орденом ВОВ 2й степени и многочисленными медалями за отвагу. Я записала *рассказы Тамилы Ивановны* (это моя свекровь): *Ранение* Папу мобилизовали в 1941 году, в первые же дни войны. Воевал в артиллерии, старшим лейтенантом. Командовал взводом. От Никополя до Харькова 300 км. И накрыли их в Харьковском котле. Окружили со всех сторон. Оружия не было почти: одна винтовка на двоих, а то и на троих. Это значит, что если одного подстрелили, то другой берёт винтовку и дальше бежит в атаку. А нет винтовки — просто бежит. За Родину! За Сталина! Ура! Артиллеристы, у них же пушки, лошади тянут пушки, а солдаты возле пушек. А когда уже пушки в лепешку разбили, артиллерия пошла на немцев как пехота: за Родину! За Сталина! Вперёд! И ложились пластом. Папу ранило вот сюда, между рёбер. Пуля прошла навылет, не задев ни сердце, ни печень. Жизненно важные органы не задело, поэтому он ещё бежал. А потом возле него разорвалась граната, и ему вырвало осколком икроножную мышцу. Сапог разорвало, а кость не задело — спас сапог, сапоги кожаные были, двойные. А в сапоге был зашит партбилет. Ну что от него осталось — сплошное кровавое месиво! Если б не в эту ногу и партбилет нашли — по-другому бы всё могло сложиться. Всё, идти не может. Боль не чувствовал. Что делать? Он прямо тут, где упал, лопаткой сапёрной стал под себя подкапывать, грязь выгребать. Подкопался и лежит в этой грязи, в канаве. Видит — прёт полуторка. Он смотрит на неё, рукой машет: мол, я тут! Если б полуторка по нём проехалась — всё, капут. А так она ему по тазобедренным суставам, по нижней части, проехалась и раздробила. Вот он так, в грязи, и остался. И лежал трое суток. *Гук* А потом, когда уже всё успокоилось, видят, что живой, — достали его из грязи, вытащили в сарай. Не немцы — наши военнопленные. Немцы заставляли военнопленных заниматься ранеными. Отбирали дееспособных, лечили, чтобы потом гнать на работы в Германию. Доставили папу в сарай, сложили. Он портянку достаёт из сапога, чтобы под шею подложить. А портянка белая, из толстой байки. Достаёт — а она серая от вшей! Тряхнул — а их тьма-тьмущая посыпалась!.. Ну, посмотрели его фельдшера военнопленные — вроде живой. Побрили, помыли. А у него дизентерия началась. Видят: толку от него никакого. А во дворе у них такая площадка была, заборчиком загорожена. И тех товарищей, которые в Германию не годятся, — туда их, на кучу. Лежу, говорит, в куче трупов, сам почти труп. Смотрю: Гук Петро мимо бежит! (Это бывший ученик папин.) Я кричу: Гуук, Гуук, Петро! Мне кажется, я кричу, — а еле слышно. Силы ж нет. А он бежит мимо, не слышит… Я каак крикну: — Гуук!!! А вин дывится, дывится… — Петро!!! Гук!!! Це я!!! — голоса ж нет… А вин глянул: — Иван Николаич, это ты?!!! И давай бегом до нимцев: там брат мой лежыть, его вытягты надо… Ну, и ему разрешили. А Петро фельдшером был в лагере военнопленных. Его тоже взяли в плен, подлечили и заставили в лагере работать — не будут же немцы сами с ранеными возиться… Куда потом девался Петро — папа не знает… Раны все у папы позаживали, он уже ходить начал. А потом их отправили в Германию, в концлагерь… В Дюссельдорф, по-моему… Туда, где шахты... В концлагере, говорит, голод был жуткий. Папа 42 кг весил… Посылали их разгружать вагоны с брюквой. Есть хочется — а куда спрячешь? Увидит немец, что воруешь, — нагайкой… Как сейчас помню, — кажэ, — грызу брюкву, а тут немец идёт. Я — раз! — между ног — и стою. Немец мимо прошёл. А сзади у меня — ботва!.. Тех, кто посильнее, стали в шахты забирать. Ну, папу один раз спустили в шахту — и решили больше не спускать. Он там обкакался, прямо в лифте… И тогда отправили его работать к бауэру на усадьбу. *У бауэра на усадьбе* Мама: — И шо ж ты там робыл? А вин каже: — Коров доил. — Шо ты брэшешь, что ты коров доил! Ты неспособный! — Ну, не доил… Ну там, сено давал, чистил… Всё же сельский житель… У бауэра его признали, детвора полюбила. Бегут из школы: «И-ван! И-ван! Ком хер!» Он выходит — они ему учебник математики тычут. Мел несут: Иван, пиши нам примеры! Он задачи им на асфальте порешает… А из дома уже зовут: «Иван, кофе тринкен!» И тогда он трошки отьився вже… И вот так до конца войны он работал и жил у бауэра. А когда война закончилась, его сразу в действующую армию забрали. И вернули ему звание. *После войны* Сейчас я объясню, почему ему вернули звание. Папу в июне призвали, а в октябре он попал в котёл. Харьковский котёл не считался пленом. Никто в плен не сдавался, просто всю армию сразу в котёл накрыли, и всё. Поэтому их и не посылали в штрафбаты, не преследовали. А мама все эти годы ничего о нём не знала. Считалось, что он пропал без вести. Пропал без вести и Мыкола. Не числились ни в живых, ни в мёртвых. Про тётю Марию мы знали, что её угнали в Германию. Потому что её угнали из дому, из гражданского поселения. А про тех, кого забрали во время военных действий — никто же не будет сообщать, что их в Германию угнали!.. И какое уж там переписываться!.. Папа вернулся в 46-ом году. Никто ничего о нём не знал. И вдруг открывается дверь — и он с котомкой за плечами… Мама всё равно ждала его. Бабуся карты раскинет — не переживай, Иван вернётся. Иван вернётся, а Мыкола умрэ. Мама кажэ: — Его убьют? — Ни, вин умрэ. (Брат Галины Ивановны.) И потом, через много лет, прислали о нём извещение, что он умер в плену. А он с голоду умер. Бабуся всегда говорила: «Иван мало ест, Иван живой вернётся, а Мыкола не выдюжит»… Когда папа вернулся, мне 7 лет было. И мы вместе пошли в школу — я учиться, он работать.